Владимир Вдовиченков: «Театр помог мне освободиться от страхов»

«Мне хотелось сыграть про людей, которые исчезают», — говорит Владимир Вдовиченков о своей роли в новом блокбастере «Салют-7». Образ советского космонавта, оказавшегося на развилке судьбы, ему явно стал близок. О космосе, актерском ремесле и воровстве, боксе, службе на флоте и других важных вещах актер рассуждает в интервью Men's Health.
Фото 1 - Владимир Вдовиченков: «Театр помог мне освободиться от страхов»

«А что, гантелей у вас нет? Я бы хоть руки подкачал для обложки», — Вдовиченков надевает предложенную для съемки футболку и выходит на белый фотографический фон. Гантелей в студии не оказывается, тогда он начинает отжиматься от пола: без видимой бравады, аккуратно опираясь на носки ботинок.

Пока он упражняется, я успеваю подумать о том, что со времен бодровского «Брата» место мифологически-рыцарского Иванушки в здешнем кино вакантно, и Вдовиченков всегда был одним из главных его соискателей.

Но если «Брат», что один, что два, был про силу и правду, то вдовиченковский Кот из обоих «Бумеров» — скорее про свободу и совесть, ну и закончилось это для его персонажа соответственно. Вдовиченков и далее играл мужественность пополам с жертвенностью. В новом блокбастере (премьера намечена на 4 октября — к 60-летию запуска первого спутника) «Салют-7» он тоже играет космонавта, скажем так, на развороте — тут можно усмотреть продолжение давней советской традиции кино об астронавтах с сомнениями (см. фильмы «Лунная радуга», «Дознание пилота Пиркса» и др.).

Кого вы играете в этом фильме — точнее, что? Возрождение советской повестки или реквием по былым подвигам?
Самое интересное в этой истории — это взаимоотношения летчика и земного шара. Человек был элитой, отборной кастой сродни японским камикадзе. И вдруг наступает момент, когда ты все геройски выполнил, но выясняется, что того самого последнего полета не последует. Тебе пожали руку — и до свидания. И вдруг по воле обстоятельств тебя снова выдергивают и говорят: знаешь, извини, ты все-таки еще раз нужен. Я как раз играл это разочарование, и обиду, доходящую до всепрощения, и это ощущение избранности, и страх того, что ты не справишься с миссией. В фильме есть сцена, когда мой герой видит ангела. Мне кажется, что космонавты — это люди, которые видели нечто большее, нежели мы, — как будто ангелов повидали. Но они не могут рассказать на Земле о том, что происходило там с ними, — не могут да и желания особого нет рассказывать. Это какие-то в хорошем смысле мутанты, которые не могут стать обычными людьми. И как мутанты они мучаются. Они пытаются встроиться обратно, но в результате исчезают, как вымирающий вид. Они перестали быть легендой, за ними больше не следит весь земной шар. Все это сейчас приобрело сугубо коммерческий смысл, и это нормально, это жизнь. Но мне хотелось сыграть про людей, которые исчезают. Там был хороший кадр, когда мой персонаж сидит с товарищем, который сейчас улетит домой, и в какой-то момент он расслабляется, достает сигарету — ну вы когда-нибудь видели курящего космонавта? — наверное, в этом есть что-то от братьев Коэнов с «Лебовски», этот момент раздолбайства и легкости, и ощущения полета, и слава Богу, хеппи-энд, все живы.

Как раз такого типажа, как Лебовски, вам, кажется, играть еще не доводилось, хотя вообще вам как актеру выпадал широкий спектр — от новорусских гангстеров через «русских мальчиков» Достоевского и к советским служивым людям, в диапазоне от дипломатов до космонавтов. Но сами вы кто, какой герой вам сейчас ближе?
Наверное, вампиловский Зилов (Зилов — главный герой пьесы Александра Вампилова «Утиная охота». — Прим. ред.), он мне наиболее понятен сейчас. Когда я начинал, мне казалось — на что был готов, на то и брали. Я не смог бы сыграть пятнадцать лет назад (даже совпадая по возрасту) этого персонажа, которого могу — во всяком случае пытаюсь — сыграть сейчас. Мои прошлые персонажи были выписаны более прямолинейно, и все это хорошо на меня ложилось, и я достаточно походил по экрану с автоматом, как в «Параграфе 78», и все это тоже было для чего-то нужно. Я как-то снимался у такого бразильского режиссера Фернандо Мейреллеша, и он мне сказал: «Володя, ты не иди прямо, а иди бананом». То есть немножко полукругом! Ну и вся моя актерская жизнь таким бананом и складывается в итоге. На самом деле я многое понял благодаря театру — в 2007 году в театр, где я служил, пришел Римас Туминас, и он принес мне все отгадки на вопрос, что такое профессия.

И что такое профессия?
Это в первую очередь удовольствие, как Станиславский сказал: трудно сделать легкое легким, свободное свободным, красивое прекрасным. Театр помог мне освободиться от страхов — получится, не получится. Когда живешь с ощущением того, что не получится, тогда точно ничего хорошего не выйдет.

Как лично вы избавляетесь от этого ощущения?
Нужно ставить другие задачи — например, думать о том, что ты имеешь в виду, что ты хочешь сказать, зачем ты вообще примеряешь эту роль на себя. И почему ты играешь этого человека именно таким — вроде у него все в порядке, а ты делаешь так, будто он болен, душевно или физически. Когда люди с горном маршируют, их не жалко, а вот когда они с горном идут домой, одинокие, тогда человек и бывает интересен. Взрослею, наверное, становится интереснее говорить о болячках людей. Внутри всех нас идет постоянная борьба — и я хочу сыграть про тех, кому тяжело в этой борьбе. Я вот живу рядом со школой и, бывает, еду, смотрю, как идут подростки, детишки по наземному переходу. И думаешь, господи, блин, если из них хотя бы десятая часть доберется до взрослой жизни не обломавшись, не обжегшись, не упав, в каком-то чистом первозданном виде. Ведь именно это нас волнует — где и как мы обожглись. А героизм в чистом виде и то, как мы головой ломаем сцены, это другой жанр — это уже фильм «Перевозчик». (Усмехается.) Но в таком кино нужно быть спортсменом, а я, к сожалению, не спортсмен, и вообще диаметрально разошелся с этим делом.

Это почему же?
Как говорится, деньги в другом банке. Культивируя одно, ты неизбежно упустишь другое. Знаете, что такое эгрегор? (Эгрегор — душа вещи, иноматериальное образование, возникающее в большом коллективе, встречается в мистическом трактате «Роза мира» Даниила Андреева. — Прим. ред.)

Да, и благодаря вам это слово, думаю, впервые будет упомянуто в мужском глянце.
Ну да, у вас свой журнальный эгрегор, свои темы, у меня театральный, ну это та мельница, на которую всегда льешь воду, и она вдруг начинает работает. А на другую у тебя просто воды не хватит, ну или тебе нужно 48 часов в сутки.

Комментарии

Добавить комментарий
Показать ещё
На нашем сайте используются файлы cookie. Если вы не хотите, чтобы мы использовали cookie-файлы, вы можете изменить настройки своего браузера, или не использовать наш сайт. Продолжая пользоваться сайтом, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.