Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

Специально для Men's Health Ольга Ципенюк встретилась с Максимом Виторганом сразу после интенсивной тренировки, чтобы поговорить с актером и режиссером об ужасах спортивных школ, ведических постах, работе над телом, публичной жизни и социальных сетях, ставших театральной сценой.
Фото 1 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

Я довольно часто встречаю тебя в клубе «Про-тренер», ты давно стал их клиентом?
В конце прошлого года. «Подсел» абсолютно случайно, просто все совпало — со временем, с возрастом, с их подходом. Знаешь, как говорят, дружба — это совпадение графиков и интересов. Я в тот момент решил что-то поменять в своей профессиональной жизни и в связи с этим внести какие-то изменения в себя, а они предложили мне поучаствовать в их программе. Так эти желания и позывы встретились в одной точке.

Это ведь не первый твой спортивный опыт?
Конечно, не первый. Хотя у меня стойкое отвращение к спорту, заложенное в детстве. Я прошел целую череду спортивных школ, а лет в 10–11 попал в баскетбольный спортлагерь, и это одно из самых страшных воспоминаний в моей жизни. Лагерь «Динамо» был в Подмосковье, в Дубне, и оказался для меня, совершенного домашнего мальчика, невероятным испытанием, физическим и человеческим. Это была серьезная профессиональная школа — команды моего возраста, когда я к ним присоединился, были уже чемпионами чего-то. Я занимался там около полугода, ездил на улицу Лавочкина, а летом попал в этот спортлагерь. Первое испытание произошло еще по дороге, в автобусе. Тренер мне говорит: «Макс, твои родители просили передать тебе вот эти марки», — и показывает какие-то футбольные марки. А я не то чтобы был заядлым коллекционером, но время от времени что-то такое собирал: например, у меня были марки чемпионата мира в Испании 82 года. И вот я сначала удивился, а потом подумал: меня же родители только что провожали, как такое может быть. И говорю: «Нет, здесь какая-то ошибка, это не мои марки». Тренер: «Да? Ну хорошо, молодец». Такая была проверка на вшивость — возьму я чужое или нет.

Фото 2 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

А физические испытания когда начались?
Да буквально сразу — три-четыре тренировки в день, и самое страшное — четверг, день ОФП, вообще без игровой нагрузки, кроссы бесконечные. Ты встаешь утром и сразу бежишь куда-то, ты постоянно хочешь есть. Плюс ты все время получаешь фофаны…

Это щелбаны по-нашему?
Не совсем. Щелбан — это когда тебя просто щелкают, не так больно, а фофан – когда здоровый мужик центральным «факовым» пальцем, с оттяжкой, фигачит тебе по затылку так, что кажется, башка сейчас треснет. Тебе все время швыряют мяч в лицо — это такое баскетбольное наказание, разбивают тебе нос. Но тренировка-то не заканчивается: ты идешь, умываешься, возвращаешься и продолжаешь.

Почему ты не позвонил домой, не взмолился, чтобы тебя забрали?
Не мог давать слабину. Знаешь, я трусливый, но совестливый. Помню, однажды меня маленького спартаковские фанаты на улице зажали в углу с вопросом, за кого я болею, — такие все в шарфах, на взводе. Я понимал, надо сказать, что за «Спартак», но болел в то время за «Динамо Киев» и Лобановского. То есть страшнее ничего придумать было нельзя, чем говорить такое спартаковским фанатам. В общем, сказать, что болею за «Динамо Киев», у меня не хватило смелости, а что за «Спартак» — не хватило совести. Начал что-то мямлить, «я просто за сборную, только за сборную болею», — и это спасло меня от жестокого избиения, получил несколько тычков, и все. Так что, возвращаясь к спортлагерю, дать заднюю, взмолиться «заберите меня отсюда» — я не мог. Да и все равно чем-то мне было там очень интересно, я любил играть в баскетбол.

Помимо баскетбола какой спорт еще присутствовал в твоей жизни?
Теннисом занимался, и плаванием, и беговыми лыжами. Но я, что называется, игровик — меня всегда больше привлекали игровые виды спорта.

Что не помешало тебе в какой-то момент весить 125 кило…
Да, году в 2009-м я набрал даже почти 130. И не делал с этим вообще ничего.

То есть после спортивной жизни в школьном возрасте ты погрузился в расслабленную студенческую?
Не совсем так. Я же учился в ГИТИСе, а там студенческая жизнь хочешь-не хочешь очень активная: фехтование, сценическое движение, танец один, танец другой — это все большая физическая нагрузка. На втором курсе на экзамене я прыгал сальто назад, что для человека моей комплекции и роста, вообще-то, подвиг.

Сегодня прыгнешь?
Нет, с тех пор больше никогда. Но это нагрузки первых курсов, а к третьему-четвертому физическая составляющая в учебе сильно снижается. Я после ГИТИСа попал в ТЮЗ, где не делал с собой совсем ничего, и лет через шесть-семь, когда ушел в «Ленком», прямо скажем, подрастерял спортивную форму. Я не знаю, какая сейчас там ситуация, но тогда — я говорю про сезон 2000 года — для всех молодых артистов «Ленкома» каждый вторник и пятницу по утрам проводились обязательные спортивные занятия: станок, растяжки какие-то, ОФП и так далее. Я, естественно, танцевал в спектакле «Юнона и Авось»…

Танец матросов с голым торсом?
Точно. Как раз с торсом смешная была история. Нам выдали нашейные веревочки с оловянными крестиками — мы же русские моряки, все дела. Танцуем на узкой полоске авансцены, прямо перед оркестровой ямой. А в нее иногда сажали зрителей. Идет мизансцена, мы все стоим на коленях, качаемся из стороны в сторону, помнишь вот это: «В море соли и так до черта, морю не надо слез». И вижу, как прямо передо мной в оркестровой яме сидит пара. Девушка наклоняется к парню, что-то шепчет, смеется и показывает на меня. А я-то себе кажусь красивым, брутальным, и не понимаю, в чем проблема. Оказалось, что вместе с крестиком у меня на шее болтается цепочка с маленьким золотым магендавидом, который я забыл снять. В общем, в «Ленкоме» еще была какая-то видимость спортивных занятий, а потом — эх, пошла жизнь! Никто меня ничего не заставлял делать, и я, мягко говоря, разрастался. Так оно и продолжалось, пока мой ближайший друг Слава Хаит, будучи, кстати, не самого спортивного телосложения, не поступил очень мудро. Он не открывал мне ни на что глаза, не читал нотаций, а предложил просто спор. Серьезный спор — по-моему, на пять тысяч евро.

Что ты похудеешь?
Да. Если мне память не изменяет, с Нового года до майских праздников я должен был дойти до цифры 110 кг. Я начал заниматься — сам, без тренера, — садился на разные диеты. Первые килограммы уходили легко и просто — благо было чему уходить. Потом в какой-то момент наступал ступор, вес не двигался. В итоге меня стало поджимать время, и дошло до того, что я уже вообще ничего не ел: какой-нибудь овощной салатик в середине дня, потом стакан кефира — и все. Чувствовал я себя при этом, надо сказать, хорошо. И вот на мне осталось буквально несколько последних килограммов, которые очень долго, где-то месяца полтора, стояли намертво и никуда не уходили. В этот момент у нас был футбольный турнир театральный. И я в своем уже обновленном, облегченном виде играл на искусственном поле в «Лужниках». Играл с ощущением, что летаю по полю, — килограммов пятнадцать к тому моменту я точно потерял. Летаю, стелюсь в подкатах и… ломаю ногу. Головку малой берцовой кости. До конца спора оставалось две недели, а мне надо есть холодец, хрящи всякие, чтобы восстанавливалась костная ткань. Тут Слава смилостивился и пролонгировал спор. В итоге я выиграл.

И Хаит заплатил тебе пять тысяч?
Да-да, конечно, заплатил.

Надеюсь, вы как-то шикарно прогуляли их вместе?
Ой, мы столько денег потратили вместе, что неважно уже, какие именно — эти или те. (Смеется.)

С тех пор ты не возвращался к прежнему весу?
Сколько-то набрал, но к прежней цифре не вернулся. Сейчас за время занятий с тренером сбросил килограммов десять и вешу столько же, сколько тогда, по итогу спора: 107–108 кг при росте 194. Потерять десять кило — не то чтобы фантастически много, но я принципиально, категорически изменился в размерах, в пропорциях. И понятно, почему я не так много сбросил, — ушел жир, а мышечная масса выросла.

Фото 3 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

Расскажи про свой режим питания в период активных тренировок.
Поначалу я пользовался услугами сервисов, которые подсчитывают калории и доставляют готовую еду. Перепробовал несколько, выбрал один — это была хорошая, в общем, компания, но все равно ограниченный рацион приедается. Потом я постарался абсолютно исключить некоторые виды продуктов. Хотя не было такого, чтобы я сидел, скажем, на исключительно белковой диете. Кроме того, вынужден признать, — это была моя принципиальная позиция и во время того спора, и сейчас, — я никогда не отказывался от алкоголя. Когда худел и начинал пить без закуски — это были отдельные, конечно, приключения. Правда, с годами я стал пить значительно меньше безо всякой связи с диетами.

Но гастрономические срывы случаются?
Мне мой тренер Дима Озерский сказал так: «Если ты понимаешь, что срываешься, что нарушаешь, — ешь все, что хочешь, жри хоть всю ночь напролет. Но только в рамках этого дня. Просто вычеркни его, ничего с тобой не будет, — но только сегодня. Лучше вот так иногда срываться, чем понемножку нарушать каждый день».

Ты сказал, что исключил какие-то продукты. От чего было особенно тяжело отказаться?
Слушай, я отказался от самого своего любимого блюда — салата оливье. Я вообще не ем майонез. Отказался от хлеба, хотя очень, очень его люблю и иногда нарушаю: нет-нет, да и съем черную горбушечку. Сейчас был в Латвии — устоять вообще невозможно, там такой хлеб… Было смешно, когда я пошел с детьми в магазин закупаться на все время нашего пребывания. Сказал им строго: «Дети, имейте в виду, Латвия — это про хлеб, поэтому чтоб никто мне тут не это самое», — и мужественно прошел с тележкой мимо хлебного отдела, только искоса поглядывая в ту сторону. Но тут навстречу мне раскрылись двери их внутренней пекарни, и женщина-продавец вывезла свежий черный хлеб. Пахнущий, с семечками, с корочкой… Я такой: «А-а-а!» — и схватил это дело.

Калории считаешь?
Да. Без фанатизма, но стараюсь представлять хотя бы примерно, сколько я съел. Кроме того, я перестал наедаться, перестал есть много, а стал есть час­то. Ну и вечером стараюсь не есть — это одна из главных вещей, конечно. А еще начал соблюдать экадаш, ведический пост.

Ведический пост? Давай подробности.
Постишься примерно раз в три недели — на какой-то одиннадцатый день полнолуния, я не очень силен в теоретической базе. Не ешь сутки. То есть на самом деле дольше — с заката предыдущего дня до рассвета последующего.

То есть вечер, ночь, весь следующий день, еще одну ночь — и на рассвете можно начинать есть, так?
Точно. У меня был знакомый, который кроме этого не делал больше вообще ничего, не соблюдал никаких диет, не занимался спортом. Только экадаш. И сбросил за четыре года типа семнадцать килограммов. Но для меня побудительным моментом было даже не желание похудеть, а сам факт испытания, челленджа.

Ты вообще на слабо легко ведешься?
Ну да. Это один из основных моих, как сказать поточнее, движущих механизмов. И с этим постом происходят очень интересные штуки — судьба как бы подбрасывает мне дополнительные испытания. Однажды, например, экадаш выпал на восьмое марта. Никогда не забуду, как сидел в компании друзей, жен, девушек за огромным круглым столом во вкуснейшем ресторане. Все наслаждались едой, а я пил воду. Но выдержал, никаких поблажек. Или был случай, когда экадаш выпал на день какого-то перелета. А для меня еда в аэропорту — это прямо фетиш. Неважно, какая, — важен сам факт. Очень тяжело было отказаться. Но я придумываю всякие стимулы: например, как можно большему количеству людей рассказывать, что соблю­даю экадаш. Тут работает дополнительная мотивация: все уже знают, и ты не можешь облажаться, это ответственность. Самое страшное, конечно, когда ты в аэропорту один.

Никто не видит. Никто не узнает.
Именно: никто не увидит, никто не оценит твоего мужества, и ты держишься просто для себя. А как-то раз экадаш выпал на ночную смену. То есть я не ел весь день, потом ночью снимался — и тоже не ел. А еда на площадке в ночную смену — это не только отдельный кайф, но еще и способ не заснуть. Знаешь, что я сделал? Заказал в ресторане огромное количество вкуснейших блюд, ну просто очень много. И ходил, всей съемочной группе раздавал, говоря: «Ешьте, ешьте, я сам не могу — у меня экадаш».

Ощущая, что ты как бы принимаешь участие в этой трапезе?
Ну да. Мне нужно было занять себя чем-то, связанным с едой, — невыносимо было просто сидеть.

Ты и сейчас соблюдаешь экадаш?
Да-да, у меня вот второго числа следующий. На самом деле теперь стало сложнее. Понимаешь, вначале тебя очень толкает азарт — сможешь-не сможешь. А сейчас я уже наверняка знаю, что смогу, и смогу в любых условиях. От этого становится сложнее, каждый раз есть искушение это все нарушить. Но я держусь. Мне, кстати, предстоит перелет в Америку как раз на экадаш, а ведь мало что на свете вкуснее самолетной еды. (Смеется.)

Фото 4 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

Давай вернемся в спортзал.
Очень важно, что я занимаюсь не один. Ведь чем занятия с тренером отличаются от самостоятельных? С тренером ты выполняешь значительно больший объем работы, делаешь вещи, которые сам никогда не смог бы себя заставить. Я несколько раз себя удивлял, спрашивал его: «Ты точно меня ни с кем не путаешь?» А он нашел удивительный подход. Не стимулирует меня, не подбадривает, знаешь, типа «ты чемпион, ты сможешь, давай» — я чувствовал бы в этом фальшь. Не прогибается — «ну тогда не надо, ну давай не пятьдесят, а сорок минут». Я называю его подход «участливое равнодушие»: он выслушивает мои жалобы со своим детским наивным лицом и не реагирует. То есть вообще никак. И ты должен сам принять решение: киксануть сейчас либо нет. Еще работа с тренером хороша тем, что у тебя абсолютно расслабляется мозг. Ты перестаешь задумываться, просто выполняешь то, что тебе говорят.

Как строится твоя обычная функциональная тренировка?
Они бывают очень разных типов, в основном — круговые, с повторами. Железом я не занимаюсь вообще, работаю только с собственным весом. Сейчас у меня нет необходимости наращивания мышечной массы, я, наоборот, сушусь. Использую TRX, делаю десятки разных планок, освоил ненавистную для меня поначалу платформу босу. Вообще, упражнения на неустойчивых поверхностях — это, конечно, отдельное удовольствие, проработка каких-то микромышц, о существовании которых ты не подозревал. Когда делаешь простейшие упражнения, стоя на босу или на нестабильной дощечке, прямо чувствуешь, как все внутри тебя работает. Мы практикуем каскадные тренировки: 40 секунд делаешь упражнение, 20 секунд отдыхаешь, опять 40 секунд делаешь, опять отдыхаешь, и так далее. Послушай, я даже когда занимался спортом в детстве, никогда не подтягивался. Мог вымучить один-два раза, и то со страшным усилием. А сейчас подтягиваюсь десять раз с прямым телом, со скрещенными ногами — по-всякому. Преимущество «Про-тренера» в том, что их тренировки невероятно разнообразные. Они переключаются то на одну, то на другую группу мышц, а для меня в силу характера нет ничего хуже рутинной работы. Мне сразу становится адски скучно, и никакая мотивация, никакое стремление к здоровью и хорошей фигуре не может эту скуку победить. Плюс они там показывают тебе какие-то простые, но очень эффективные упражнения, которые ты в состоянии делать сам. И теперь если я не в Москве, то иду в гостиничный спортзал или просто занимаюсь на полу в номере, на коврике. Одних планок штук двадцать разных конфигураций могу сделать. В общем, обеспечиваю себе вполне достаточное занятие для поддержания формы.

Фото 5 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

И как, меняется форма?
Представь, я уже замучился перешивать гардероб. В гостях или на тусовке не могу снять пиджак, потому что у меня штаны сзади собраны в гармошку. Мне костюмы театральные сейчас ушивают на 6–8 сантиметров. Собственно, в этом была моя главная задача — подсобраться визуально.

Твоя жена Ксения [Собчак] сыграла роль какого-то дополнительного стимула в этом процессе работы над собой?
Вообще нет, вообще. Ксения в моей жизни — вопреки сложившемуся мнению — никогда не трогала двух вещей: того, как я одеваюсь, и моих занятий спортом. При моем складе характера меня вообще сложно заставить что-то сделать. Нельзя давить — я сразу начинаю сопротивляться, даже если буду думать, что заставляют сделать что-то правильное. И Ксюша как раз это понимает как никто. Мне нужно решать самому. Я по натуре перфекционист, и в сочетании с ленью это приводит к тому, что я стараюсь за новые дела безоглядно не браться: если возьмусь, то не смогу остановиться, буду делать и делать. Поэтому стараюсь ничего лишнего не начинать. (Смеется.)

Как проявляется твой перфекционизм в профессии? Ты реализовал свой потенциал к 44 годам?
Нет, конечно. Я, в общем, много времени как-то потерял. Сейчас, когда начинаешь об этом думать, хватаешься руками за воздух.

Помню твою прекрасную режиссерскую работу в спектакле «Кто». Ты хотел бы повторить этот опыт?
Я периодически повторяю, хотя и совсем в другом жанре, со спектаклем «В Бореньке чего-то нет». Там я режиссер, и не просто формально им числюсь. Спасибо ребятам из «Квартета И», что дали мне такой большой допуск к материалу.

В какой из ипостасей — актерской или режиссерской — тебе более комфортно?
Вопрос, скорее, стоит иначе: я более комфортно себя чувствую в разных ипостасях в театре, чем, например, в кино. Но в целом для меня режиссер — очень мощная и очень самостоятельная, знаковая профессия. Мне доводилось в жизни работать с очень большими театральными режиссерами, и каждый раз, когда режиссером называют меня, я внутренне чуть-чуть сжимаюсь. Потому что точно знаю: режиссер — это не хухры-мухры. Но я вторгаюсь в эту профессию везде, где появляюсь, даже если репетирую как артист. Это вопрос не того, чтобы покомандовать, а скорее каких-то творческих решений, их принятия, но без навязывания, — ты же не один, есть актерский ансамбль.

Тяга к принятию решений — как она проявляется в повседневной, не театральной жизни? Никуда не денешься от того, что ты не только публичная персона, но и муж исключительно публичной персоны. Насколько этот факт влияет на твои решения в разных сферах? Сильно ли союз с Ксенией изменил твою жизнь?
Конечно, сильно. Это прозвучит кокетливо и неправдоподобно, но я никогда не стремился быть настолько на виду. Говорю «настолько», потому что уровень публичности Ксении невозможно представить. И я не представлял, пока не столкнулся с этим: каждый твой чих кем-то трактуется, фиксируется, обсуждается. Я к такому абсолютно не был готов. Не думал, точнее, не понимал, что такое вообще в принципе возможно. (Интервью состоялось до того, как Ксения Собчак объявила о своем намерении стать кандидатом на пост президента России — прим. МН)

Когда ты с этим впервые столкнулся, что ты испытал?
Ужас, панику и желание залезть под кровать.

Вы об этом говорили? Думали, как сохранить отношения в таких условиях? Было же понятно, что ваш брак только усилит эту публичность.
Понимаешь, я, честно говоря, не думал об этом тогда. Но потом понял, что это просто какой-то параллельный мир, имеющий с нашим миром поразительно мало общего. Так что он не может нас никак разрушить или разлучить. Меня, конечно, сильно раздражает, что всякий имеет свое мнение по поводу моего мнения, но я научился с этим мириться.

У Ксении есть какие-то защитные методики, которыми она с тобой поделилась?
Мы в этом смысле очень разные люди. Характером разные. То, что меня угнетает, ее заводит. То, что выбивает из меня жизнь, Ксению, наоборот, подпитывает. Так что ее опыт мне вряд ли чем-то поможет.

Ты сын известного актера, потом стал мужем известной женщины. Не тяготит постоянно быть «чьим-то»?
Это давно перестало меня цеплять, примерно лет в 19–20, после института сразу. Я просто начал жить своей самостоятельной жизнью. Хотя раньше как-то переживал — не дай Б-г, подумают, что я в институте по блату или как-то еще хочу прокатиться на папиной славе. Но я уже давно с этими мыслями завязал. И появление Ксении никак в эту сторону не сработало. Если завтра выяснится, что я — не знаю, брат Ивана Урганта, мне тоже будет все равно.

Фото 6 - Максим Виторган: «На меня нельзя давить — буду сопротивляться»

Твой инстаграм — сплошная готовность демонстрировать миру себя снаружи и изнутри. Как это соотносится с твоими словами о том, что публичность тебя угнетает?
Тут все как в театре. Я выхожу в социальную сеть как на сцену, выхожу больше для зрителя, чем для себя. Только, в отличие от театра, играю не тот спектакль, который кто-то включил в репертуар, а свой собственный. Зрители приходят ко мне, и я демонстрирую им то, что считаю нужным. Не знаю, как это точнее объяснить. Понимаешь, как актер я играю только в тех спектаклях, в которых считаю правильным участвовать. Для меня в этом смысле зона театра — в отличие от кино — совершенно неприкосновенна. Я отказываюсь от огромного количества антреприз, которые не считаю для себя интересными. И неважно, пользуются эти антрепризы успехом у зрителей или не пользуются.

А в инстаграме, значит, всегда идет твой идеальный спектакль.
Вот именно. Социальные сети, это, конечно, вещь, которую еще будут изучать и изучать. Это и клапан, и площадка для самовыражения, и мой домашний психолог. Ты туда что-то выкинул и как бы от чего-то избавился. Но при этом он же обезличенная достаточно вещь, я все равно ничего сокровенного туда не расскажу. Он просто точка моего соприкосновения с миром, и я, конечно, использую ее — в том числе как орудие манипуляции для каких-то своих личных нужд. Это не всегда материальные нужды, час­то — эмоциональные, психологические. Я манипулирую людьми, провоцирую их на что-то. Понимаю, что если сейчас напишу вот так, обязательно придет в комментарии человек, который мне напишет вот так-то. Это очень зависит от того, чего я хочу в данный момент: самоутвердиться или получить какую-то поддержку. Послушай, мы все так или иначе не против за счет другого поддержать собственное эго или проверить свои возможности использования каких-то рычагов воздействия на людей.

Где-то на сетевых просторах я с удивлением обнаружила видео, на котором ты поешь Платону в качестве колыбельной «Зеленую карету». Откуда эти следы КСП?
Они не мои лично, но мы так или иначе росли в этой атмосфере. Все-таки у нас культурная связь с родителями значительно крепче, чем у наших детей с нами.

Что из своего родительского опыта со старшими детьми ты перенесешь на Платона, а что не возьмешь в это новое, совсем молодое отцовство?
Я очень рассчитываю, что стал старше, сдержаннее и мудрее. Что буду значительно более терпим, буду готов больше слушать и понимать человека, нежели рассказывать ему о том, как, по моему мнению, правильно.

Жалеешь о каких-то менторских переборах?
Да, да. Очень жалею. Особенно в отношении старшего сына, ему в этом смысле досталось немало. Надеюсь, Платону повезет больше.

Комментарии

Добавить комментарий
Показать ещё
На нашем сайте используются файлы cookie. Если вы не хотите, чтобы мы использовали cookie-файлы, вы можете изменить настройки своего браузера, или не использовать наш сайт. Продолжая пользоваться сайтом, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.