Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

В своей авторской рубрике «Раздевалка» Ольга Ципенюк встречает очередного героя MH сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этом номере ее визави — художник и директор Государственной галереи на Солянке Федор Павлов-Андреевич.
Фото 1 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Как часто ты бываешь здесь, в спортзале «Репаблика»?
Когда себя уважаю, то пять раз в неделю. Но тут есть обстоятельства Я же почти бортпроводник, летаю все время. А в день полета нельзя на спорт, только на йогу. Потому что перелет — это ослабление иммунитета Когда летишь, ты все равно что заболеваешь. А когда заболеваешь — нельзя нагрузки, иначе заболеешь серьезно. Летать адски вредно — поскольку я порой делаю четыре трансатлантических рейса в месяц, то все про это знаю. Вот как было завещано Марией Кандидой де Мело, моим бразильским ЗОЖ-доктором. Первое — никогда не есть самолетную дрянь. Все, чем кормят в самолете, приготовлено неизвестно когда, а потом принесено в самолетную среду. В среде этой проветривается в лучшем случае 30 процентов воздуха — когда на земле ненадолго открывают двери. Остальное время ее населяет то, что надышали пассажиры — много интересных и не до конца изученных наукой гадов. В еде этой, кстати, причина многих послесамолетных недомоганий. Но главная проблема даже не в самой еде — во время полета все внутренности сдавливаются, работает всего пятая часть объема желудка и она мало с чем может справиться — в лучшем случае, с протертым супом, но его редко дают в самолетах.

И как ты выкручиваешься?
В каждом аэропорту, где я часто бываю, в зоне вылета есть проверенный ресторан. Там я ем, прямо перед полетом. Проверено и доказано желудком: так ничего не нарушается. А съешь хоть кусочек самолетной еды — каюк. На моем желудке можно все тестировать, он как хрустальная ваза: чуть что — до свиданья.

Фото 2 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Temporary Monument 7 (Sao Paulo), photo by Guilherme Licurgo

С едой понятно. Какие еще воздушные заповеди?
На внутриконтинентальных перелетах, — например, Сан-Паулу — Буэнос-Айрес, всего-то 2,5 часа, — положено выпивать литр жидкости. Это не очень просто, но это важно. Я всегда приношу с собой в самолет термос и пакеты имбирно-лимонного органического чая, или шиповника. Отбираю у стюардессы пару долек лимона, кидаю их в термос, заливаю кипяток — через час это уже не такое горячее, можно пить. В туалет начинаешь бегать к концу полета, так что нормально.

Литр за два часа? Ноги не отекают?
Ставлю в ноги маленький чемодан, который разрешают брать в салон. Ну или совсем наглею: беру место у аварийного выхода в первом ряду и кладу ноги на разложенное сиденье стюардессы, предварительно с ней подружившись.

Пытаюсь представить себя той стюардессой.
О, да! Они все надеются за меня выйти замуж, а пожилые — усыновить. Я тот случай, который подходит на все варианты: молодым я кажусь молодым, а пожившие способны различить в моих глазах опыт – значит, я могу стать их третьим их браком, который, как известно, навсегда. Геи-стюарды надеются во мне на своего — я же им улыбаюсь! — и вот сейчас они пустятся в пляс, как в фильме Альмодовара. Я как-то летел в пустом самолете «Бритиш» по волшебному маршруту Алматы-Лондон. Пассажиров было трое, молодой симпотный – я один, а стюардов — пять, все геи за пятьдесят, дико кокетливые. Они, конечно, не знали, что я всего-то лет на десять помладше. Представляешь, каково мне было.

Спрятался в сортире?
Я не спрятался, я наслаждался заботой и обожанием. Мне все равно, кто меня обожает — я это люблю. Ладно, погнали дальше про здоровье. На трансатлантиках пить надо 2 литра. Когда я лечу в Павлик, — в смысле в Сан-Паулу, — это минимум 11, а то и 13-15 часов, из Дохи — все 16. Мой организм уже натренирован. Я захожу и еще до взлета вырубаюсь намертво. Сплю 10-11 часов практически без перерыва. Просыпаюсь. Делаю пранаяму и шадкармы. Пью литр горячей воды с лаймом. Потом час делаю асаны — есть такое место, между салонами, старший бортпроводник, с которым об этом надо договориться, всегда разрешает. Я часто летаю турками, так турецкие стюардессы собираются и обсуждают меня, иногда хлопают. Потом пью протеиновый шейк. После этого опять остервенело пью воду и, если совсем невмоготу, ем овсяное печенье — ящиками покупаю в Лондоне и всегда ношу в рюкзаке — потому что голодать нельзя, не велела Мария Кандида. У меня с момента встречи с ней, благодаря всем этим мерам, джетлэг был один раз в жизни, хотя континенты я меняю минимум раз в месяц, а то два и три.

Фото 3 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Temporary Monument 4, photo by Igor Afrikyan

В какой момент появилась такая сосредоточенность на своем теле?
Сосредоточенность всегда была. Но когда мне исполнилось 32, я понял, кто я такой. Не телеведущий, не продюсер, не главный редактор журналов, не пиарщик, не подставка под микрофон на корпоративах, не вот это вот все. А я — художник и мое средство говорить вслух – перформанс.

Фото 4 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Foundling 3, photo by Dasha Kravtsova

Как ты это понял? Голос был? Сон? Или оно само поменялось и поволокло тебя на аркане?
Я работал всем на свете, зарабатывая свою сковородку в аду. Выпускал журнал «Молоток» — недавно меня поймал за рукав толстый немолодой дяденька и сказал, странно глядя в глаза: «В детстве твой постер висел у меня над кроватью». Я вел корпоративы и программу «До 16 и старше», ко мне в студию приходил Жириновский, а Никас Сафронов подарил мне книгу, которую я трижды пытался выбросить, и всякий раз мне ее приносили дворники, потому что там была дарственная надпись. Деньги я получал за поиск общего языка с мамой моей любимой Ксении Собчак на глазах у миллионов телезрителей, и вот на эти деньги по ночам репетировал подпольные спектакли. На мой третий, кажется, спектакль пришла немецкая куратор Кристина Штейнбрехер, и сказала: слушай, это же не театр, это перформанс! А я как раз думал: почему меня так завораживает Марина Абрамович на коне и с белым флагом? Оказалось, все, что было во мне необъяснимого с детства, все эти стояния часами на одном месте, повторения разных слов — все это был перформанс, просто я о том не знал. И тогда Кристина отправила меня в Рим на какую-то групповую выставку, где я сделал свой первый перформанс. Странный. Второй тоже был странный, а вот уже на третий, — еще более странный, в Лондоне — засунул нос Ханс-Ульрих Обрист — выдающийся куратор. Я сидел голый на полу и бесконечно говорил вслух все, что думалось в моей голове, глядя в глаза скульптуре, сделанной из корма для домашних крыс — а пять диких крыс эту скульптуру ели. И Обрист, такой, говорит: «О! Ты-то мне и нужен». Так я попал на выставку десяти художников-перформансистов под названием «Марина Абрамович представляет».

И? Началась новая жизнь?
Знаешь, что я тогда почувствовал? Как если бы родился трансгендером, всю жизнь мучился в чужом гендере, а тут мне вдруг сделали бы операцию по перемене пола. Я как бы вернулся в себя, стал собой. И когда я это понял, сразу наступил покой внутри, четкость снаружи во многих вещах, и тело постепенно стало вступать в свои берега. Да, это было в году в 2008-м.

Точно, не раньше? Помню, как в 92 году я пыталась хоть кого-нибудь из «Коммерсанта» отправить в австрийские Альпы на тестирование кроссовок известной марки — никто не хотел, услышав, что надо будет вставать в 7 утра и мотаться по горам. А ты поехал, как заводной.
Ну, это потому что я любил все бесплатное. И сейчас люблю. Мне домочадцы одного великого деятеля культуры, ныне немолодого и легендарного, рассказывали: когда он с гастролей возвращался, у него из багажа выковыривали залежи шапочек для душа и тонны одноразовых тапочек. Он очень даже богач — просто в нем сидит синдром советского командировочного. Я, видимо, тоже это унаследовал. Поэтому когда ты меня отправила бесплатно тестировать кроссовки, — а мне было 15 лет, — конечно, обрадовался.

Фото 5 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Foundling 4, photo by Marcelo Elidio

Кроссовки — отличный повод вернуться к теме спорта. Тренируешься с инструктором?
У меня уже десять лет тренер — ужасно грамотный чувак, обожаемый друг Дима Довгань. Мы с ним начинали еще в «Репаблике» на Октябрьской, а потом вместе переехали сюда, на Валовую. Он Дориан Грей конкретнейший. Заходишь в зал, смотришь — это что еще такое? Почему такое лицо — и тренерская форма? Дима из невероятно интеллигентной семьи: папа, мама, сестра и брат — все пианисты. В юности Дима закончил Гнесинскую академию, навыигрывал конкурсов, но потом у него начали один за другим рождаться дети, — сейчас их четверо. К счастью, не все пианисты — некоторые скрипачи и тоже уже выигрывают конкурсы. Так что Диме пришлось пойти зарабатывать. Он стал заниматься пилатесом и функциональным тренингом. Через дыхание, через мягкое распределение, — и при полном запрете на какую-либо химию, — Дима добивается очень быстрых и четких телесных результатов.

Фото 6 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»photo by Dasha Kravtsova

Ты изначально был заточен не на эмпирическое «здоровье», а именно на телесный результат?
Мое тело — инструмент. Я через него говорю. Поэтому у меня нет выбора Если я не буду его поливать, прореживать и удобрять, инструмент не станет работать.

Опиши свою среднестатистическую функциональную тренировку.
Она всегда состоит из двух частей. Вначале я запускаю потоки: гоняю энергию по телу, смотрю, чтоб не было дыр, чтоб все заполнилось. Стараюсь уйти в специальный зал для стретчинга, потому что не все спортсмены понимают, что происходит с человеком, который пару минут с закрытыми глазами стоит — и с ним что-то происходит, а что — неизвестно.

Гоняешь энергию? Прости, как — усилием воли?
Ну это не совсем про волю — скорее, про всякие миофасциальные дела, никакой эзотерики. Просто наше тело – мешок: ты осознаешь, максимум, руки или, там, голову — и то не всегда. Остальное живет в неведении и стагнации. А вот когда ты начинаешь вниманием проходить разные закоулки, проникать в глухие углы, тут все оживляется. Я никогда не слушаю музыку, не хожу по залу с телефоном — я сосредоточен, я вниманием веду каждое упражнение и знаю, чего от него хочу. Моя задача — не набирать вес, я не хочу надуться. При росте 190 мой обычный вес 76 килограмм, у меня очень кости легкие — то есть по природе своей я тотальный дрыщ. И если на пару месяцев перестать заниматься, столько и буду весить. А моя задача – весить 82, это я должен поддерживать.

Фото 7 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Запустил потоки, разогнал энергию, что дальше?
Разогнав по телу силу и сделав его наполненным, встаю на руки. На руках стою 16 дыханий — это уже физическое заполнение. Дальше идет сплит — два упражнения на грудь и одно на руки, либо на бицепс, либо на трицепс. Грудь: разные варианты разводки в TRX, жим гантелями лежа на мяче, разводка гантелей при разных наклонах скамьи, только никогда не штанга.

Почему штангу не жалуешь?
Штанга – убийца, мое тело на нее плохо реагирует. У меня в 19 лет была травма — компрессионный перелом позвоночника: упал спиной во время показа с подиума, с большой высоты. Товарищ в шутку толкнул. Я даже об этом переломе и не знал, ходил с болями — у меня болевой порог такой, что я зубы лечу без наркоза. После этого мне приходится быть осторожным в выборе арсенала.

Фото 8 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Есть постоянный комплекс упражнений?
Бицепсы всегда дроп-сетом: поднимаю гантели обеими руками, сперва 22,5 кг на 5 раз, потом 17,5 на 9-12. Все силовые вещи делаю по четыре-пять подходов, включая разминочный. В день, когда делаю трицепс, чередую четыре упражнения суперсетом: тяга в тренажере обратным хватом, предпочитаю короткий бар, тяну вниз с прижатыми локтями 12 раз, сейчас 36 кг в среднем. Потом подтягивания: либо очень широким хватом, Дима поддерживает ноги, получается как в гравитроне, либо узкий хват — пять подходов по 8-10 раз. Либо еще есть вариант: подходишь к агрегату, где делается становая тяга, опускаешь штангу примерно на метр от пола, залезаешь под нее, хватаешься обратным хватом за нее руками, виснешь и так подтягиваешься, 15 раз 5 подходов. Дальше в этом сплите идет TRX с разводкой — я делаю с небольшим весом, типа 15 кг, стараюсь тянуть в проекции груди, отставив одну прямую ногу назад на носок, а другую вперед, согнутую в колене, выгнув спину и ни в коем случае не опуская подбородок. И четвертый элемент — ягодицы. Делаю так называемую румынскую тягу с 50 килограммами.

Румынскую?
Думаю, в Румынии эту тягу никто не делает, все эти названия — как салат оливье, про который Оливье никогда и не слыхал. Например, в Португалии горячая вода с кудряво вырезанным лимоном называется кариока, что в переводе «житель Рио де Жанейро», а в самом Рио никто такую воду в жизни не пил и о ней не ведает. В общем, сплит из четырех элементов занимает 20 минут максимум. Я не отдыхаю между подходами, мне нравится не терять время, быть в полном фокусе, очень быстро проходить четыре упражнения — но так получается в день, когда трицепс. А вот бицепс обычно на десять минут дольше — минимальный сплит-сет занимает полчаса.

Это грудь и руки, а остальное?
У меня божественный пресс, я должен тебе покаяться.

Не слепая, вижу.
Он вообще не нуждается почти ни в какой заботе — я делаю абидомень, как говорят у нас в Бразилии, раз в неделю, if at all. Как правило, заряжаюсь на десятиминутный цикл: сперва 150 раз подряд косые — лежу на полу, водрузив ступни на стену с согнутыми коленями, и скручиваюсь. Вторым делом тут же, не вставая, 50 подъемов-опусканий на тройном дыхании, и потом добиваю — 150 очень коротких рывков. После этого в прессе — пожар, и можно о нем еще неделю не вспоминать.

Кардионагрузки?
У меня от природы сильные и большие ноги — в московском метро я легко пробегаю вверх через ступеньку эскалатор любой длины и почти не теряю дыхание. А вот задница моя, которой я нынче, безусловно, горжусь — это плод стараний. Фрукт, выращенный долгими заботами. Каждый раз, когда занимаюсь, делаю ягодицы, потому что от природы зад у меня плоский, как стена.

Фото 9 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Здесь, чувствую, к чтению нашего интервью активно подключатся девушки.
Это иллюзия, что пацанам такое неинтересно. Известный факт: женщина смотрит первым делом на мужскую жопу почему-то. Поэтому без жопы — никуда.

А я-то, чучело, первым делом смотрю мужику в глаза.
Упражнения для глаз, кстати, я делаю каждый вечер перед тем, как уснуть. Это суперважная штука, она наводит порядок во всем теле. Закрываешь глаза. 20 адовых вращений глаз по часовой стрелке, 20 против. Важно не шевелить никаким остальным лицом, иначе все насмарку. В первые разы будет очень трудно. Второе упражнение, все они делаются с закрытыми глазами, — зрачки вверх до предела, потом вниз до предела. Третье: зрачки влево до предела, вправо до предела. Все по 20 раз. После этого в теле наступает нега и можно засыпать.

Фото 10 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Ты резковато перепрыгнул с ягодиц на глаза.
Хорошо, возвращаюсь. Есть пять упражнений для ягодиц, которые мне нравятся. Начинаю с максимального веса — это разведение ног в тренажере, обычно там 70 кг — делаю 12 раз. Важно разводить очень медленно и до предела — тогда с любым весом будет толк. Потом я постепенно сбавляю вес – 65, потом 60, еще два раза по 12. Таких в моем сплите — четыре подхода. Следующее упражнение для задницы можно делать вообще без веса: ложишься на пол, ставишь одну согнутую ногу на скамью, а другую прямую задираешь вверх, и поднимаешься, выпрямляя поясницу, 30 раз на каждую ногу. Еще на ягодицы делаю вариации отведения ноги назад с весом 12 кг, опоясывающим ногу, на такой липучке — не знаю, как эта штука называется. В России таких весов для икр больше 5-7 килограмм почти не бывает, а в Бразилии во всех залах есть и 12, и 15 кг — там люди очень заботятся о своих задницах. В Бразилии чем больше жопа, тем почетнее — потому что самба, потому что секс любят. Женщины эти огромные богатства обтягивают и выпячивают, ягодичные импланты — супертема у тамошних пластических хирургов.

Ты говорил, что тренировка состоит из двух частей.
Вторая половина — асаны. Я в последнее время занимаюсь сам. Мой учитель Кирилл Черных, по которому я уже пару лет сверяю свою жизнь, — мы познакомились в клубе«Йога-класс», — считает, что человек только сам может разрулить проблемы внутри своего туловища, что нужно постоянно в нем копаться, разбираться — и все случится. Кстати, насчет распределения и разгона энергии в теле и про заполнение периферий – это все он придумал. Каждый раз после силовой тренировки я могу зависнуть в асанах на добрый час — в такие моменты ты не знаешь, что происходит вокруг. В «Репаблике» понимающие люди — такая атмосфера осознанная: все со всеми дружат, но хранят дистанцию, дают тебе быть собой. Там, собственно, восемь лет назад я и познакомился с нечеловечески прекрасной Таней Домовцевой. Тане сейчас, кажется, больше 60-ти — и это одна из самых прекрасных известных мне женщин. Ее классы, на которые часто приходит пара десятков человек обоих полов, — это рука, поддерживающая каждого, кто у нее занимается, вне зависимости от количества участников. Таня очень многому меня научила. Сама она занялась йогой уже во взрослом возрасте, в 38 лет, ее система — очень грамотная и мудрая, очень внимательная. Если вдруг после силовой тренировки я не хочу заниматься сам, то иду на групповую йогу либо к Тане прямо в «Репаблике», либо в новый клуб «Материал», который открыл еще один важный йога-человек в моей жизни — Аня Лунегова. Вообще, йога после тренировки для мне обязательна — не припомню, чтоб я на это забил.

Фото 11 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Ты с такой страстью и так детально говоришь о физическом... Сколько времени в день в общей сложности ты посвящаешь своему телу?
Все свое время я посвящаю телу. Потому что я в нем всегда нахожусь в момент физической своей жизни — и хочу его ощущать и слышать. А если ты о практиках, то утром я делаю всякие дыхательные дела — недолго, минут 5-10, и некоторые простые вещи делаю перед сном. Когда не хожу в зал, стараюсь дома полчаса делать асаны. Летом обязательно пропадаю недели на три в обнимку со Светой — это моя серфовая доска, я гоняю уже больше 15 лет. В эти три недели я стараюсь делать асаны помягче и поглубже, несколько часов в день ловлю волны, а остальное время — пишу тексты и придумываю новые свои работы, это всегда очень важный для меня период.

Что ты ешь? Вопрос пространный, но ответ, думаю, будет недлинным — там, цветочная пыльца, утренняя роса и червивое яблочко, купленное исключительно у вырастившей его старушки. Верно?
Смешно, что у меня сейчас в рюкзаке именно три червивых яблока. Это просто данность такая — мой организм не принимает очень многие съедобные вещи: сразу что-то начинает болеть или чесаться.

Фото 12 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Вот я и спрашиваю — что ты ешь?
Из нерастительной пищи ем только яйца, — стараюсь покупать органические, — и продукты из козьего или овечьего молока. Коз и овец не разводят в индустриальных количествах, поэтому их не пичкают так, как коров, гормонами и прочей дрянью. Козий сыр, творог, йогурт — в Бразилии я его сам делаю, покупаю на ферме молоко. А дальше — всякое такое, из чего можно добыть белок: чечевицу и другие бобы, орехи — не все, у меня на многие аллергия, например, на арахис и кешью.

Когда ты в последний раз пил алкоголь?
Вчера. Я могу сделать пару глотков белого вина. Но из всех допингов мне больше всего нравится запах марихуаны. Запах нравится, а курить не нравится. Так что я не пью, не курю, у меня один серьезный порок: я очень зависим от секса. Родился таким. В детстве выстраивал на кухне детского сада девочек и мальчиков, и они у меня на «три-четыре» все снимали трусы. Очень сложно найти в моей возрастной категории в Москве человека — из тех, что ездили в Дома творчества Союза писателей или Союза театральных деятелей, или где-то тусовались — которых я не склонил к действиям сексуального характера. Не говоря уже про взрослых: я в детстве был «педофил наоборот» — 34-летняя тетя, работавшая в пионерской организации и повезшая 13-летнего меня на съемки для программы «Марафон-15», в которой я тогда работал, долго потом об этом жалела. Сейчас все наоборот. Нынче в 40 лет люди обычно уже разрушены. Сексуально, эмоционально и, главное, телесно.

Все разрушены, а тут ты такой — наливное яблочко, ага.
Червивое все ж — поскольку органическое. И этот червь — пока еще ненайденное средство перераспределения энергии пола. Но оно найдется, верю, — я работаю в этом направлении.

Фото 13 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»

Ты себя так физически пестуешь в том числе и из-за секса?
Насчет того, зачем я себя пестую, — это все штуки, друг за друга цепляющиеся. Фитнесс — он же про вечную жизнь. Которая, конечно, может в любой момент оборваться — и вот ты лежишь такой, весь рельефный и бугристый, в ящике, и никто на тебя даже не может полюбоваться, потому как ты укрыт покрывалом и одет в половину рубашки. И все смотрят и думают: «А под одеждой-то! Он так старался — и все зря». Поэтому с точки зрения смертности лучше не заниматься телом, а дать ему спокойно зачахнуть. Другой вопрос, что у меня-то это работа! Моя работа, мое тело, моя сексуальная энергия — это все одно и то же. Моя работа — она о правде, о том, что меня по-настоящему беспокоит.

И секс, очевидно, не на последнем месте в списке беспокоящих тебя вещей.
Секс — на первом месте. Это надо честно признать.

Фото 14 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»A portrait with the artist and void, photo by Gustavo von Ha

Выбор Бразилии как одной из базовых точек твоего обитания тоже как-то с ним связан?
Нет. Но как только ты решаешь быть честным с собой, многие вещи начинают происходить без твоей воли. Поэтому когда я 10 лет назад в первый раз вышел на улицу в Рио и вдохнул воздух — сразу понял: это моя земля, мои люди, мой язык, моя культура, мое тело. Открыл рот — и язык в него влетел: я заговорил уже через неделю. Поднял ногу — и она уже делала самбовый шаг. Я за три дня в Рио или в Павлике, — Сан-Паулу, — становлюсь самим собой. Бразильцы к сексу относятся вообще совершенно иначе, чем весь остальной мир. В мой недавний день рождения мы с друзьями и подругами поплыли на лодке на недалекий остров в Рио. Все мои друзья немного набухались — и вот мы валяемся на палубе лодки, все обнявшись, радуемся солнцу, морю, друг другу и как-то нам от этого хочется еще сильней друг друга обнимать и все такое. В какой-то момент я понимаю, что на нас смотрит из-за стекла водитель лодки. Мне становится на какое-то мгновение стыдно. Приплываем обратно, выходим на берег, и я говорю ему: «Аристеу, брат, прости, что мы так. Неловко перед тобой!» А он такой: «Ты что! Это было так красиво! Так офигенно! Я любовался!» Но при этом у бразильцев — дикий стыд наготы. Девушке можно вместо трусов надеть зубную нить и на соски приклеить пару кисточек — она уже будет считаться одетой. А вот я вылезаю из ящика после своего перформанаса «Подкидыш» в Сан-Паулу — все в ужасе закрывают лица руками.

Так чем же тебя беспокоит секс?
Секс — это прекрасно. Это важная часть жизни, без нее никуда, она руководит и движет всем. Моя любимая недавняя новость на бразильских сайтах была из маленького города в штате Пернамбуко. Там грабитель подготовился к нападению на дом — пушка, маска с прорезями для глаз, все дела. Пара, живущая в доме, на этот вечер запланировала секс-вечеринку — к ним в гости пришла еще одна пара, а третья пара опаздывала. И вот этот грабитель обесточивает дом, забирается в окно, — в маске, с пушкой. А там как раз идет активная прелюдия. Его тут же валят на кровать, раздевают, он становится частью оргии. И планы его меняются, потому что секс важней всего.

Фото 15 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Temporary Monument 5, photo by Pedro Agilson

Тело – твой инструмент, нагота — твой язык, секс — твой двигатель. Своим детям ты сможешь этим инструментарием объяснить, как устроен мир?
Мои дети, — думаю, они у меня скоро народятся, — получат полную картину мира. Если бы они у меня родились в 17 лет, как я изначально хотел, им бы не очень повезло, потому что их бы лихорадило вместе со мной. А сейчас я уже почти совсем к ним готов — знаю, как и что им рассказывать, куда водить за руку. У меня пять племянников и племянниц, трое внучатых племянников — я на них натренировался. Но вегетарианцами они станут, только если сами захотят. Ни в чем не будет им диктата.

От какого собственного опыта ты захочешь их уберечь?
От торговли рылом.

Стыдишься медийного прошлого?
Наоборот — веселюсь. «Приветствуем вас в студии ток-шоу «Цена успеха», мы, ваши ведущие, Людмила Нарусова и я, Федор Павлов-Андреевич!»… Не стыжусь ни минуты. Просто таким тогда был химический состав моей крови. Я перепутал перформанс с залезанием в телевизионный ящик. Это был неправильный ящик. Сейчас у меня правильный: стеклянный, почти такой же тесный, но немного не такой плоский, как современные телевизоры.

А «золотой душ» на Midsummer Night's Dream — правильный ящик?
Я в жизни многие решения принимаю х*ем. Поэтому надел на него душ и пошел на Мидсаммер. Этот праздник делают мои близкие друзья и я не мог его пропустить — тогда была годовщина их свадьбы. Туда пришла вся моя большая московская семья – невозможно было появиться в костюме эльфа, понимаешь? Любой костюм на мне автоматически становится частью моей работы, я не могу «просто нарядиться». Потом из этого карнавального костюма выросла работа Dickorders для Венецианской Недели перформанса — и там уже эта идея окончательно стала live art'ом. Просто перформанс — он про нулевую отметку смысла, про внутренности, вывернутые наизнанку. Это часто харакири.

Фото 16 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Os Caquis, photo by Pedro Agilson

Выворачивание наизнанку — во имя чего? Что тебе важно сказать людям через свой художественный опыт?
Есть вещи, на которые при линейном способе разговора потребуются часы или годы, а искусство умеет их объяснить в секунду, щелчком. Иногда для этого оно обрушивает свою жертву, валит на пол, насилует, обладает ею. У меня такое было несколько раз именно с современным искусством. Один раз стал я жертвой Тино Сегала, как раз в Рио де Жанейро. После того, как от меня отошла женщина, участвовавшая в его перформансе, которая просто рассказала мне кусок своей жизни — не трагический, даже совсем не грустный, — я стоял в пустом музее, прислонившись к колонне и рыдал полчаса, как будто меня изнутри било, колотило и чистило. Какое-то время назад то же самое случилось в Театре Наций, я пошел на Питера Брука — короткий часовой спектакль по «Махабхарате». На двадцатой минуте у меня полились слезы. А дальше я залил пол, стены, весь театр, подруга смотрела на меня в ужасе — хорошо, нас по ошибке посадили в правительственную ложу. Еще, кстати, от крутого искусства, никак не связанного с эротикой, может наступить эрекция. То есть собственное тело начинает предлагать тебе разные способы экстремального реагирования — потому что у него нет другого, более релевантного отзвука полученному сигналу.

И вот ты такой хрустальный-мускулистый, пресс-до-небес, плачешь на чужих перформансах, говоришь с людьми своим телом. Но ты не ответил на вопрос, чего ты хочешь?
Я ничего вообще не хочу. Некоторые работы можно делать в поле, в лесу, посреди моря, на горе. Когда никто не видит. Мне важно понять, зачем я тут. И куда я дальше пойду.

Фото 17 - Художник Федор Павлов-Андреевич: «Все свое время я посвящаю телу»Dickorders, photo by Alexander Harbaugh

Тогда зачем ты ищешь ответа с помощью зрителей? Почему не лежишь подкидышем в поле или лесу, пытаясь понять, зачем ты тут?
Если на мой перформанс в Москве пришло тридцать человек, я прыгаю от радости. Потому что даже среди моих друзей мало тех, кто способен воткнуть. И никто не виноват. Нельзя привести оленевода с Камчатки, — который родился и умрет в юрте, — в Большой театр слушать оперу: он подумает, что женщина на сцене рожает, полезет помогать.

Почему? Если хорошо поют — у него случится эрекция.
Есть одна тысячная процента искусства, которое, не будучи частью привычного всякому зрителю обихода, будет понято всеми. Вот Петр Павленский — прибил себя за яйца к Красной площади и каждая деревня, каждая тюрьма и больница об этом знает. Понятно, 98 процентов считают, что место ему не во Франции, а в психоневрологическом интернате. Но это уже совсем неважно. Мой главный любимец Караваджо тоже сидел в тюрьме — и его тоже никто почти не понимал. А он был перформансист, безусловно. И Гойя, другой мой идол. Ничего с тех пор не изменилось!

Ставишь эти троих в один ряд? А тебя самого как, ты хочешь, чтобы запомнили — как Павленского или как Гойю?
Я хочу смотреть в зеркало, и чтобы не было стыдно. Я хочу просыпаться и не думать, что делаю херню. Я хочу себе не врать. Я хочу каждую минуту жизни любить то, что происходит вокруг, или хотя бы принимать. Если меня при этом случайно будут знать — хорошо, не будут — тем лучше для меня. Знаешь, в разгар своих ток-шоу на федеральных телеканалах я летел из Сочи в Москву, и через все летное поле за мной бежала барышня с криком: «Стой! Стой! Мне очень нужна твоя подпись!» Добежала до меня, открыла тетрадку и сказала: «Так. Сперва здесь, потом на груди. Пиши — Анжеле от Антона». Она приняла меня за Антона Комолова. В общем, я думаю, лучше бы меня не знали — мне так гораздо лучше будет думаться. Могут, так и быть, узнать потом — когда я буду совсем старенький. Ну, или когда я перерожусь во что-то более внятное.

Комментарии

Добавить комментарий
Показать ещё
На нашем сайте используются файлы cookie. Если вы не хотите, чтобы мы использовали cookie-файлы, вы можете изменить настройки своего браузера, или не использовать наш сайт. Продолжая пользоваться сайтом, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.