Леонид Барац: «Я много времени трачу на себя и всем это советую»

В своей авторской рубрике Ольга Ципенюк встречает очередного героя MH сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этом номере ее визави — участник «Квартета И» актер Леонид Барац.
Фото 1 - Леонид Барац: «Я много времени трачу на себя и всем это советую»

Проблема физического роста занимала только папу или всех членов семьи?
Всех занимал я. Мы жили с папиными родителями — впятером в одесской довольно большой квартире, и я был центром внимания. От чего до сих пор страдаю: мне казалось, что так будет всегда, а оказалось, что нет. И я до сих пор не понимаю, как это: я есть, но почему-то не в центре. И вокруг меня ходят одни сплошные центры. (Смеется.) В общем, четверо взрослых, один я, и все как-то в меня вкладывались. Бабушка была концертмейстером и, соответственно, мучила меня гаммами. Дед, слава богу, просто меня любил и, вообще, был главным в моем воспитании. Это был очень мудрый человек, несмотря на четыре класса образования. Ребенок войны — ему было лет 12, когда война началась, и он пошел работать. Потом стал зубным техником и стал, собственно, кормильцем — всегда что-то приносил после работы.

Немного коронок?
Немного коронок, кстати, у нас всегда было. У деда случалась левая работа, я часто видел дома спичечные коробочки с именами клиентов. Дед вставал в половине пятого утра и будил меня, чтобы я не уписался. Помню прекрасно эти просыпания — лет до восьми, наверное. Поход в туалет через наш длинный коридор, дед держит меня сзади за плечи, я облокачиваюсь на его волосатую грудь, писаю в полусне и возвращаюсь в кровать... Я страшно любил, когда после какого-нибудь плавания он вел меня в пельменную рядышком со стадионом СКА. Двойная порция пельменей со стаканом сметаны — ну вообще! Бабушка тоже бесконечно готовила и меня пичкала. Мама меня настолько любила, что мы теперь с трудом общаемся — она никак не поймет, что мне 45. В общем, я перелюбленный ребенок. И все вкладывались в мое здоровье, так что я сейчас этим ресурсом с удовольствием пользуюсь. Но, конечно, помимо семейных усилий я прошел через множество видов спорта. С четырех до девяти, например, занимался плаванием.

С четырех до девяти утра??
Ну что ты, так рано я не вставал. С четырех до девяти лет. Потом начался футбол. Папа периодически приходил ко мне на тренировки. Тогда, в отличие от всех нормальных мальчиков, которые в перерыве пили квас и воду, я должен был пить принесенное папой молоко, причем кипяченое, с пенкой. Это было чудовищно, и, разумеется, с тех пор молоко я ненавижу. Еще был настольный теннис — параллельно с футболом, музыкальной школой и ШТЭМом.

ШТЭМ?
ШТЭМ — школьный театр эстрадных миниатюр. Это тоже, кстати, была физическая нагрузка — мы изображали каких-то неистовых рокеров и в связи с этим активно двигались. До сих пор помню, какой крепкий дух стоял за кулисами. Еще был рукопашный бой, еще — легкая атлетика. Но футбол всегда оставался главным видом спорта. Когда нас со Славой Хаитом приняли в юношеский «Черноморец», мы полгода там позанимались и поехали в Москву, поступать в ГИТИС. Поступили и практически сразу познакомились с Камилем Лариным и Сашей Демидовым. Кстати, футбол нас связал с самого начала. Помню, в первый же день в ГИТИС­е нас заставили мыть какие-то аудитории, в том числе подвальные. Там, внизу, мы нашли комок фольги и вчетвером долго играли этим комком в футбол.

Но неистовыми футболистами, по-моему, остались только вы со Славой.
Мы неистовые, правда. Камиль периодически стоит на воротах, но делает это без души, по нужде. Раньше мы устраивали театральные футбольные турниры — между 32 театрами. Десять лет это продолжалось, дважды мы этот турнир выигрывали, дважды я был лучшим игроком турнира. Слава — один раз, и один раз — лучшим бомбардиром.

Меряетесь друг с другом?
Меряемся, хотя делаем вид, что нет. Катаев в книге «Алмазный мой венец» вспоминает слова Олеши о том, что он «не знает более сильного двигателя творчества, чем зависть». Не та «Зависть», которую Олеша написал, а их, Олеши и Катаева, периодическая зависть друг к другу. Не то что зависть является движущей силой для нашей команды, но все мы, конечно, друг с другом чем-то меряемся. При этом нас, ну вот меня конкретно, настолько возбуждает наше общее дело, я так за него болею, что радуюсь ото всей души, когда у Славы что-то получилось, или у Саши получилось, или у Камиля. Ну и за себя, конечно, рад, когда у меня получается. А если вернуться к футболу — сегодня в моей иерархии удовольствий он находится в первой тройке.

Что еще в эту тройку входит? Литература?
Давай не преувеличивать мою любовь к литературе, подвинем ее на место, скажем, пятое. В тройку, безусловно, входят друзья и алкоголь. Алкоголь по отдельности — очень редко. Друзья без алкоголя случаются, но тоже редко, в основном все-таки в сочетании. Ну и работа — когда хорошо получается. И, конечно, женщины, точнее, одна женщина. По значимости она спорит с футболом, делит с ним первое и второе место. В футболе у меня есть необходимость — мне от него хорошо и физически, и эмоционально. Но это не фанатическая зависимость. Вообще, носители фанатизма — самые неприятные люди.

Включая фанатов «Квартета И»?
Включая, включая. Как-то я одну такую девушку просвещал: показал ей монолог Петренко из фильма «Двадцать дней без войны». Она посмотрела и говорит: «Не, ну монолог Камиля во вторых «Мужчинах» все-таки получше». И мне стало сразу нехорошо.

Ты планируешь свою творческую жизнь на какое-то время вперед?
Я начал задумываться об этом. Знаешь, у меня есть привычка: когда выпиваю, то примерно после второй рюмки начинаю слегка притворяться, что пьян, как бы предвкушая, что вот-вот начну собственно быть пьяным. Та же история произошла и в жизни. Мы еще на своем 15-летии стали думать, когда же мы закончимся. Если верить Немировичу-Данченко, театр живет двадцать лет, значит, через пять лет — всё. И что дальше с этим делать? А главное, как понять, что ты закончился? Можно ведь закончиться, не заметив этого: идешь себе дальше, а ты никому не интересен. И такое случается со многими, особенно с людьми творческими — не с артистами, которые все-таки исполняют чей-то замысел, а с теми, кто создает свое. Я замечал, что такие люди часто теряют ощущение времени, в котором живут. Оно от них уходит, из-под них страна уходит — они остаются в той, а вокруг уже другая. Но пока у меня нет никакого запасного плана на жизнь, не связанную с театром. Боюсь, что если он появится, то начнет воплощаться. Я надеюсь, что мы протянем еще какое-то время. Каждый раз после выпущенного спектакля нас пугает tabula rasa. Но пото­м мы напрягаемся и что-то все-таки аккумулируем.

Расскажи о фильме, который вы собираетесь снимать.
Это опять «Мужчины».

Третьи? Думаете, формат и идея себя не исчерпали?
Посмотрим. По-моему, получился такой… упругий сценарий. Другой вопрос — ты правильно говоришь, — что нужно поддерживать себя в хорошей физической форме, в том числе и потому, что все-таки активный зритель — это молодой зритель. И неплохо, чтобы он смог отождествить, примерить меня на себя. Чтобы происходящее на экране не было для него уже совсем другой материей, другой энергией.

Но при этом не конфликтовало с возрастом героев…
Да. То есть мы пытаемся и корректировать все относительно возраста, и ощущать, что происходит сейчас. Это не обязательно политическая или социальная конъюнктура, но то, что занимает головы людей сегодня, необходимо как-то вычленять и об этом помнить. Когда мы приходим на работу, первые час-полтора у нас занимает политинформация — разговариваем о том, что произошло вчера и сегодня. Не то чтобы «утром в газете, вечером в куплете», но ощущение времени, сегодняшней реальности — обязательная штука. Вообще, это принцип, которому мы всегда следуем. Ведь сегодня со сцены крайне редко говорят о том, что волнует человека, проходящего мимо театра. Чаще всего на сцене Чехов, который является плацдармом для мыслей режиссера. Иногда удачно, иногда неудачно, но в основном это так. Но ведь Чехов и МХАТ — я, разумеется, не сравниваю нас по качеству — зарождались и стояли именно на том, что на сцене появлялись люди, которых зритель видел вокруг себя в обычной жизни и понимал, о чем и как они говорят. Люди ходят в театр, чтобы услышать про себя или про человека, который рядом, то есть опять про себя. И мы стараемся этим руководствоваться, начиная с «нового периода», как мы его называем, — после «Дня радио». До этого мы пользовались Мольером, Ионеско, Лабишем, другими неплохими авторами — переписывали их слегка, набивали на этом руку. Мольер, скажем, хорош остовом, сюжетными поворотами, но у него много устаревших моментов, когда герой шутит, персонажи смеются, а зритель не понимает, над чем. Такие моменты мы переписывали.

Как вы дозируете результаты своих «политинформаций», которые попадут в спектакль или киносценарий?
Существует грань, которую мы не переходим. В нашем спектакле «Письма и песни» есть монолог, который начинается с обращения: «Дорогие сограждане, сейчас я отвечу на главный вопрос, который мучает нас с вами всю жизнь. Ни-ког-да». И потом: «Здесь никогда не будет хорошо. Просто здесь и не предполагалось». А дальше — целая история про наши отношения с Родиной. Мне кажется, там сквозит любовь. Ведь, как говорил Фазиль Искан­дер, «сатира — это оскорбленная любовь: к людям, к родине или к человечеству в целом». Мы часто спорим, самый агрессивный в этом смысле наш режиссер: ему хочется, чтобы было обличительно и хлестко, а мы считаем, что театр и кино — больше обобщение, чем конкретика, там не должны звучать фамилии или лозунги.

Вам, например, будет легко обобщить то, что недавно произошло в «Гоголь-центре» — обыски, визиты людей с автоматами?
Мы, конечно, поставили свои фамилии под письмом, которое Евгений Миронов передал Путину, но у нас в спектакле никогда не будет звучать фамилия режиссера Серебренникова. Мы не делаем сатирический памфлет, но будем стараться обобщить эту ситуацию, рассчитывая на понимание аудитории. Вообще, в сегодняшнем контексте единственный способ борьбы с происходящим — и это именно то, что делает Серебренников, и то, чем он «их» раздражает, — окружать себя своими и говорить с ними на нормальном человеческом языке. Сохранить способ общения, способ анализа ситуации, способ высказывания — это сегодня главное. Я ходил на митинги и с удовольствием пойду еще, если это будет что-то мирное и правильное. Но сохранить общение, по-моему, важнее. В этом, высокопарно говоря, наша миссия.

Ты отец двух дочерей — уже вполне взрослой и подростка. А с ними легко находить общий язык?
С Евой, 14-летней, я стараюсь проводить ликбезы. Раньше по субботам мы с ней обязательно смотрели какой-то старый фильм. Однажды на день рождения она мне написала: «Я тебя люблю, несмотря на то, что ты мне показываешь свои скучные и прекрасные фильмы». С Лизой, которой 23 года, — она сейчас учится в Лондоне, — разрыв, конечно, меньше. Она начинала свое образование в ГИТИСе, то есть у нас с ней все-таки общие основы, общая литература. А с Евой дистанция больше. Хотя я стараюсь сокращать: интересуюсь ее любимой музыкой, даже закачиваю себе. Потом сажусь в самолет, когда мы летим на гастроли, слушаю первые две песни — например, есть такой рэпер Фараон, которого она любит, или группа «Грибы», — выпиваю граммов пятьдесят и перехожу на Pink Floyd. Но мы оба, я и Ева, прикладываем усилия: я тяну ее к себе, а она меня — к себе.

Вспоминая, сколько усилий родители вкладывали в твое физическое развитие, ты думал, насколько крепкими растут твои дочери?
Конечно, мною в детстве занимались плотнее, чем я девочками. Но я старался. Лизу мы перетаскали во все возможные секции, но она нигде не приживалась. Например, в художественной гимнастике — пищала, старалась, но не хотела. В какой-то момент тренер сказал: «Знаете, у нее такая попка — она для жизни, а не для спорта». Мы перебрали много всего, а Лиза твердила: «Хочу конный спорт». Мне казалось, что это каприз, но в итоге мы ее привели на Беговую — и все, лошади стали ее жизнью. То есть она все-таки нашла свой спорт. И Ева, глядя на старшую, тоже выбрала лошадей.

Вернемся к тебе. Как сочетается здоровый образ жизни с образом жизни артиста?
Знаешь, я научился то, что ты называешь образом жизни артиста, дозировать. Раньше мог слегка выпить, а наутро пойти заниматься спортом. Сейчас стал понимать, что нужно выбирать. Вообще, я достаточно много времени трачу на себя. И советую другим — не только актерам — тратиться на себя, уделять себе внимание и получать от этого удовольствие. Тогда это точно пойдет на пользу.

С каким видом спорта ты бы сравнил жизнь «Квартета И»?
Думаю, это похоже на командную велогонку. Или командный марафон, хотя такого не бывает. Да, скорее велогонка, где четыре велосипедиста меняют друг друга. И надо все время крутить педали, чтобы не упасть. А если кто-то остановился, нужно за него докрутить.

В этой велогонке есть внутренние лидеры?
У нас роли не заявлены, но распределены. И каждый свою роль понимает, хотя декларативно мы равны. Просто мы все занимаемся не совсем одним и тем же, крутим педали в смежных, но все-таки разных областях. Есть организационная часть, есть кино, есть театр, есть агентство, есть корпоративы и все такое. Но работаем мы на команду, и вместе работаем лучше, чем поодиночке, — это совершенно очевидно. Так что если продолжать аналогию со спортом, главная задача — победа в командном зачете.

Правда, что деньги вы делите на всех — в том числе и те, которые зарабатываете поодиночке?
Правда.

То есть вот тебя, лично тебя, позвали вести свадьбу — ты поделишь гонорар на весь «Квартет»?
К сожалению, к большому сожалению, поделю. (Cмеется.)

Комментарии

Добавить комментарий
Показать ещё
На нашем сайте используются файлы cookie. Если вы не хотите, чтобы мы использовали cookie-файлы, вы можете изменить настройки своего браузера, или не использовать наш сайт. Продолжая пользоваться сайтом, вы даете согласие на использование ваших cookie-файлов.